Рецензия

Расщеплённый герой

 

         Спектакль оставляет после себя противоречивые впечатления. С одной стороны, нельзя сказать, чтобы там не было Лермонтова. С другой стороны – кроме Лермонтова, там не было практически ничего.

Такое впечатление, будто режиссёр, слишком поздно испугавшись собственного намерения поставить сложнейший роман, всячески старается спрятаться за лермонтовский текст. В этом постановщику помогает интересная, даже весьма оригинальная сценография. Центральная сценическая метафора – отталкивающего вида лодка под белым парусом, переднюю часть которой (сделанную из костей) венчает лошадиный череп. Мы поступим правильно, если при взгляде на эту конструкцию вспомним о дуализме лермонтовского паруса, о демонизме пустых и отчаянных душевных стремлений: всё это есть в спектакле. Сама фигура Печорина представлена в раздвоенном виде – собственно Печорин (И. Смирнов) и Печорин-двойник, тёмный демон в тёмном плаще (Д. Константинов).

Оба персонажа открывают спектакль декламационным чтением «Думы», начинает которое двойник, в клубах тумана стоящий на странного и мёртвого вида вышке на колёсиках, напоминающей строительные леса. Вышка эта, ещё одна важнейшая метафора спектакля, представляет собой жизнь Печорина, на которой будут кружится княжна Мэри, Вера, сам Печорин, и на которой чуть ли не весь первый акт столбом стоит демонический двойник.

Здесь необходимо отступление. Тема двойничества, подспудно вычитываемая в романе «Герой нашего времени», вообще чрезвычайно характерна для литературы европейского романтизма (А. фон Шамиссо, Э. Т. А. Гофман), в генетической связи с которой находится, так или иначе, всё творчество Лермонтова. Характерна она и для русской литературы, как до Лермонтова (А. Погорельский), так и после (Гоголь, Достоевский). Поэтому режиссёр поступил, по крайней мере, грамотно, сделав ключевым решением спектакля «расщепление» Печорина – это вписывает постановку в культурный контекст. 

Однако не вполне ясна конечная цель этого решения, потому что ключевая для него фигура демона-двойника просто присутствует, ходит по сцене и по залу, вставляя иногда несколько фраз, покрутив на вышке княжну Мэри и один раз символически подержав бегущего в никуда Печорина за поводья (в буквальном смысле). При этом артист Д. Константинов блистательно выдаёт всё дьявольское и потустороннее, что только можно вообразить в демоническом персонаже. Спрашивается: почему решение оставлено в зачаточном состоянии, в то время как возможности (да и причины) его разработки внушительны? Видимо, в бездействии состарится двойник.

В любом случае, всем названым решениям (а их в принципе по спектаклю не много) не хватает сведённости в целостное высказывание. Не без труда такое высказывание формируется в действительно неплохом финале – все герои, жизнь которых так или иначе изменилась после появления в ней Печорина, по одному живописно выходят на сцену, где их ожидает стоящий в инфернальной лодке инфернальный двойник.

Главный недостаток спектакля – его иллюстративность, за которой, помимо безусловных и искренних уважения и любви к тексту Лермонтова, мне увидилось режиссёрское бессилие решить этот текст. Красивые актёры в красивых костюмах красиво говорят красивый текст – при поверхностном взгляде можно в спектакле увидеть только это. Однако упоминания заслуживают очевидные его достоинства.

В первую очередь, это персонаж Максима Максимыча (засл. арт. РФ А.И. Волосянко). Максим Максимыч здесь – искренний, добрый старик, чья душа чище, живее и моложе печоринской. По эмоциональной силе и правде переживания этот персонаж – лучший в спектакле.

В то же время, сам Печорин получился немного вялым и каким-то деревянным. Но интересно то, что именно этот недостаток игры И. Смирнова (недостаток ли?..), в определённом смысле, попал в точку. Смотришь на его Печорина – вроде бы пустой и скучный, а вроде бы и нет; кажется, нет там ничего – а может быть, и есть. Думается мне, такой загадкой вполне мог бы быть Печорин, «как тощий плод, до времени созрелый».

Ещё одна удача спектакля – Вера в исполнении А. Проскоковой, своим центральным монологом сорвавшая аплодисменты. Эта Вера – всей душой, надрывно любящая Печорина, всю себя ему отдающая с отчаянной верой в то, что тот оживёт сердцем.

Неплохим получился и Грушницкий (И. Синицын), такой по-детски искренний, наивный романтик, глупость которой только чистотой души оправдывается.   

В целом же, спектакль получился сырым, пустоватым и скучноватым, но парадоксально живым, чем напоминает игру И. Смирнова. Можно и должно надеяться, что со временем спектакль окрепнет, отметёт всё лишнее и станет, по одному выражению Н.С. Михалкова, «крепко сколоченным», уподобясь в этом упомянутой башнеобразной метафоре нелёгкой печоринской жизни.

 

Д. Гончаров