Конец сезона 2025-2026 годов Приморский краевой драматический театр молодежи ознаменует премьерой спектакля "Ромео и Джульетта. 90-е" (16+) в постановке художественного руководителя театра Павла Макарова, который стал к тому же автором инсценировки по мотивам хрестоматийной трагедии "Ромео и Джульетта" (16+) Уильяма Шекспира и художником-постановщиком спектакля.
В преддверии первых премьерных показов обозреватель ИА PrimaMedia Александр Куликов представляет беседу с Павлом Макаровым, посвященную предстоящему событию.
— Итак, Павел, "Ромео и Джульетта. 90-е" в Приморском драматическом театре молодежи. На афише читаем: "По мотивам трагедии Уильяма Шекспира". В какой мере в вашем спектакле присутствуют мотивы Шекспира? В какой мере иные мотивы?
— В принципе, то, что делаем мы, — это самостоятельное драматургическое произведение, написанное мною по мотивам трагедии Шекспира. Действие перенесено в 90-е. Фабула шекспировская, она сохранена — есть два клана, есть вражда между ними. Соответственно, есть юноша и девушка из разных кланов, которые полюбили друг друга и пытаются противостоять миру вражды, мести и кровопролития, создав собственный мир любви.
И шекспировское произведение имеет тут смыслообразующее значение, что позволяет по-новому открывать Шекспира, делая его ближе к нам в каких-то реалиях, нас окружающих. Или, наоборот, смотреть, что должно произойти в жизни этих молодых людей и остальных героев пьесы, для того чтобы они приблизились к поэтическому языку Шекспира.
Здесь, я бы сказал, такая двойственная история: с одной стороны высокая поэзия, рифмы, а с другой стороны наша действительность, достаточно прозаическая, грубо говоря.
Поэтому самостоятельное драматургическое произведение с некоторыми цитатами из Шекспира.
— А в чьем переводе?
— Пастернака.
— А место действия в вашем спектакле как-то обозначено?
— Место действия не конкретизировано. Некий город у моря. Владивосток ли это? Или какой-то другой город? Это на усмотрение зрителя. Возможно, зритель увидит еще что-нибудь, но уже близкое только ему.
Тут есть еще один важный момент — восприятие эпохи 90-х годов. Эпохи интересной, любопытной и неоднозначной. Сегодня мы наблюдаем некий бум рефлексии по тому времени. Хотя еще 10 лет назад оно было очень слабо отрефлексировано современным театром.
А сейчас я вижу, что существует тенденция к активному изучению этого времени через различные тексты. Так, буквально на днях "Театральный журнал" (16+), который внимательно следит за театральной жизнью страны и в особенности Москвы, выпустил статью про две новые премьеры по классическим произведениям, где действие перенесено в 90-е годы. И это не единственный пример.
Сегодня, как я понимаю, идет очень интересный диалог со временем и текстами, которые можно применить к нему.
— Вообще-то неклассическое, скажем так, прочтение Шекспира существует довольно-таки давно. Можно, например, вспомнить 1957 год, когда появился мюзикл "Вестсайдская история" (16+) на музыку композитора-академиста и симфонического дирижера Леонарда Бернстайна. В 1961 году "Вестсайдскую историю" экранизировали впервые (фильм (16+), поставленный Робертом Уайзом и Джеромом Роббинсом — А.К.), в 2021 году свою экранизацию (16+) сделал Стивен Спилберг. А еще был фильм База Лурмана "Ромео + Джульетта" (16+) с Ди Каприо в главной мужской роли. Действие было перенесено в современность, и это был как раз 1996 год.
— Тут еще можно припомнить, откуда Шекспир взял сюжет своей трагедии. Главный шекспировед страны Алексей Бартошевич (Алексей Вадимович Бартошевич (1939-2025) — советский и российский театровед, театральный критик, историк театра, специалист по творчеству Уильяма Шекспира, преподаватель; внук актера Василия Качалова — А.К.) в своих лекциях указывал на то, что Шекспир писал пьесы на конкретных артистов и для конкретных зрителей, которые в ту эпоху находились в театре два часа без антракта, да еще и стоя. Конечно, привлечь их внимание могли только достаточно динамичные, атмосферные спектакли.
Вот с учетом этого контекста и писалась наша инсценировка в духе Шекспира и вдохновленная Шекспиром.
Было интересно, а как это Шекспир работал с конкретными артистами, как адаптировал к своему времени старинные истории, чьи фабулы использовал.
— Ну, тут надо начинать с античных времен, когда зарождались многие бродячие сюжеты… И всё-таки вспоминается "Вестсайдская история", наверное, потому, что в вашем спектакле заявлены еще и танцы (ваше жанровое определение спектакля звучит так: "Свобода, танцы и любовь"). Наверное, и пение будет?
— Да, какие-то вокальные вставки будут тоже. Помогающие двигать сюжет и обозначать смыслы нашего спектакля.
— А какие танцы будут?
— Абсолютно современная хореография в постановке хореографа Ирины Огурлиевой, которая работает с разными практиками и жанрами.
Почему именно танец появился? Изначально был эскиз, который мы показывали прошлым летом на "Погружении" (III Всероссийский фестиваль-лаборатории современного театра "Погружение" (12+) во Владивостоке — А.К.).
Поначалу нами задумывался спектакль практически без слов, в котором все взаимоотношения героев, вся фабула, все сюжетные линии проявляются через хореографию. Но потом нам этого стало мало. Захотелось также услышать и поэтический текст Пастернака, захотелось очень тихого, очень личного диалога.
Например, у нас в спектакле есть сцена прощания главных героев спектакля Ромы и Жени, аналогичная сцене прощания Ромео и Джульетты. В той сцене Рома и Женя читают книгу с трагедией Шекспира и находят там буквальное отражение того, что с ними происходит.
Современная хореография в спектакле — это еще и некий символ молодости, это ощущение мира, которое не всегда проходит через нарратив, но иногда и через физику, движение, эмоции.
А потом в танце есть определенная свобода, стремление к свободе.
Было очень интересно посмотреть, как двигаются наши молодые герои, загнанные в определенные рамки и не понимающие, как из них выйти. Было интересно, как это состояние выражается в танцах.
— В танцах будет занята молодая часть труппы?
— В общем, да. Но современная хореография стоит на том, что каждый человек танцует. И даже когда мы принимаем душ, идем заваривать кофе и так далее — мы тоже исполняем некий танец. И, конечно же, наш хореограф не приехала с уже готовыми танцами, которые надо было заучить актерам. Наоборот, придумывая хореографию спектакля, она как раз отталкивалась от конкретных артистов.
В целом вся наша история про свободу, молодость, про любовь, которая не знает предела, льется через край, которая уверена, что она всё может, что у нее всё получится, про любовь, которая видит даже в самом страшном времени прежде всего какую-то надежду. Танцы помогают всё это выразить.
Павел Макаров (в центре). Фото: ИА PrimaMedia
— Сколько артистов занято в спектакле?
— В спектакле занято 26 человек, притом, что труппа состоит из 39-ти. Это такой, я бы сказал, густонаселенный спектакль, в котором занята и молодежь, и актеры старшего поколения.
— Что можете сказать о сценографии? Это тоже 90-е?
— Да, 90-е. Но 90-е как символ. У нас, например, будет знаменитый железобетонный забор ПО-2, символизирующий и 90-е годы, и какие-то реалии советского времени. Мы и сейчас их можем видеть в городе.
Но вообще 90-е рассматриваются нами как некий глобальный ремонт. И в буквальном смысле, и в плане переосмысления мировоззрения и личных ощущений. Это большая стройка, тем более что вторая половина 90-х — это время, когда начали появляться новые ЖК. Это символ того, что всё требует некоего ремонта. Но с другой стороны это — глобальный распад того, что было раньше, и в то же время надежда на что-то иное, что ждет нас впереди.
Некое двухмирие.
Куда качнется маятник? В сторону прошлого? Либо в сторону светлого будущего? Либо в какое-то совсем темное будущее? Всё зависит от героев, которые находятся на площадке. Поэтому вот такая большая стройка.
— Но нет ли тут идеализации 90-х? И правильно ли это? Те времена не забудешь. Многие тогда испытывали чувство безысходности. Страна рухнула, и это была трагедия. По-настоящему смутное, страшное время. Случалось, на улицах и постреливали.
— Я сам жил тогда на Второй речке, учился в 61-й школе на Бородинской, и как-то раз вышел к доске в тот момент, когда за окнами школы на тепловых трубах кого-то взрывали. Урок, естественно, отменили и всех эвакуировали — никто, по счастью, не пострадал. Так что никакой идеализации 90-х нет и не может быть, но отрефлексировать и понять время "малиновых пиджаков" тоже необходимо, потому что это часть нашей истории.
— Тогда и костюмы к спектаклю — в стилистике 90-х? Малиновые пиджаки есть?
— Есть. Есть и какая-то официальная одежда, и, естественно, спортивные костюмы, и какие-то свитера. Всё это в спектакле присутствует. Но есть и несколько поэтических образов.
Например, есть Лоренцо, через которого у Шекспира передается много смысловых вещей (я думаю, если искать автора среди героев пьесы, то это, скорее, и есть Лоренцо). В нашем спектакле он вначале выступает как монах, одетый в абсолютно исторический костюм, а потом тоже адаптируется к среде и превращается в Леонидика, современного человека.
— И всё-таки почему 90-е, а не наше время? Мне кажется, сегодняшний день тоже заслуживает внимания со стороны театра. Почему мы предпочитаем показывать что-то на расстоянии, а не в тот момент, когда оно происходит?
— Как мне кажется, для того, чтобы внимательно всмотреться, проанализировать и понять определенное время, требуется некая дистанция. Когда мы находимся в моменте происходящего, очень сложно быть объективным в анализе. Вот поэтому и 90-е. Потому что это всё еще близко к нам, но при этом есть определенный зазорчик, и мы уже можем что-то увидеть объемнее. Соответственно, то, что происходит сейчас, мы сможем понять и оценить в полной мере несколько позднее.
К тому же конфликты, которые существуют в пьесах Шекспира, решались очень остро и жестко, и это как раз подходит к стилистике 90-х. И в плане цены жизни, как это было у Шекспира, и в плане каких-то столкновений, как происходит в начале "Ромео и Джульетты", и в плане готовности идти до конца.
Мне кажется, в наших 90-х довольно жестких решений было предостаточно.
— Действительно, некая средневековая изначальность тогда вернулась в нашу жизнь.
— То есть никакой дипломатии, никакого стремления договориться. Нечто животное, нечто средневековое. Вот именно здесь и сейчас решить так, как считают нужным, как будто жизнь другого человека не имеет никакого значения.
— Тогда такой вопрос, возможно, и банальный. Но всё-таки. Что вы хотели сказать своим спектаклем? Вы против чего-то протестуете или что-то проповедуете? Чего вы хотите добиться от зрителя?
— Думаю, протестовать или проповедовать, это дело других профессий, а не театра. Да и места для этого должны быть другие.
Чего я хочу от зрителя? Для меня это достаточно сложный вопрос, потому что если я чего-то конкретного хочу от зрителя, то получается, я на него наседаю или заставляю прийти к чему-то определенному. А театр, как мне кажется, — это территория диалога и некой свободы.
Хотелось бы, чтобы человек на спектакле сам анализировал то, что он видит, сам подключался к действию, соотносил его с собой.
Если говорить прямо, в общих чертах, то мне хотелось бы, чтобы спектакль давал какую-то надежду на любовь, на ее безграничные возможности. На то, что любовь может переписать пьесу, а может переписать и жизнь. Может повернуть мир тьмы и бесконечной вражды в сторону мира и созидания.
Хотелось бы, чтобы люди захотели говорить стихами, захотели танцевать…
Для меня это главный, мощный, ведущий за собой стимул. Однако при этом не хотелось бы никакого диктата. Хотелось бы рассказать эту историю так, как мы ее видим сами, и как бы сказать этим: "Смотрите, вот эти люди смогли. Почему бы нам тоже не сделать этого".
Источник: ИА Primamedia
